Яндекс.Метрика

Карточные фокусы

А как ее интенсифицировали знаменитые мастера прошлого? Решение любой задачи обусловлено прежде всего ее постановкой. Верно сформулированная проблема – наполовину уничтоженная проблема. Я перечитал множество исторических иллюзионных статей и отчетов, большинство из которых, к моей досаде, оказывались чрезвычайно лаконичными, и пришел к ошеломительному выводу – проблема повышения зрелищности карточного трюка, по существу, в общетеоретическом плане и не ставилась. Взять рубеж XIX—XX веков. Золотое время для жанра, период выхода его на рельсы современности – когда же, спрашивается, как не в эти годы, зарождаться основополагающим идеям?! Конечно, они появлялись. Но какие? Иллюзионистов той поры волновали два кардинальных направления – трюк и образ. Каждый из волшебников прицельно определял для себя: вот круг исполняемых мною чудес, а вот в каком обличье я появляюсь перед зрителями. Фундаментальные вещи, кто спорит. А вот о зрелищности ни слова. Даже у столпов жанра. В их интервью и мемуарах. Первым профессиональным иллюзионистом-гастролером в современном понимании этого слова стал Филадельфус Филадельфия – так роскошно-протяженно именовал себя на афишах Якоб Мей-ер (1735—1795 гг.). А трюки он преподносил в таинственном загробно-потустороннем ключе: мистика, непрестанная апелляция к ушедшим в мир иной, обращение к духам царства мертвых. – Невидимые души наших предков, сейчас парящие в воздухе – о, вот моя стихия! – воздев вверх руки, восклицал Филадельфия. – Я чувствую их, я слышу, я могу беседовать с ними, ибо обладаю сверхъестественными способностями! – и указывал тоном, близким к обычному, деловому: – Положите даму на колоду сверху, а валета – под колоду. – Затем он снова изменял голос. – Души этих образов стремятся друг к другу, их символические воплощения желают соединиться в страстном порыве – так шепчут мне инфернальные вестники, и я не могу противостоять властности их тихих слов! Пусть же эти образы преодолеют то, что их разделяет, пусть они проникнут сквозь колоду, пусть окажутся вместе! Да будет так! Взгляните, взгляните – духи инобытия вняли моим призывам! Валет и дама уже вместе! Понятно, о суперзрелищности трюка говорить если и возможно, то с трудом. Что до стола, то он как служебный аксессуар, безусловно, в этом фокусе использовался, но Филадельфия делал это строго умеренно и только «под трюк». Пространство над столом, конечно, живописалось динамикой, но за счет выполнения магических жестов пальцами и кистями, а никак не перемещениями карт. Так что вопрос о зрелищной поразительности собственно карточного действа здесь отпадает, даже не родившись. Хотя… Об одной удачной попытке (безусловно, стихийной) рассказать следует. – Вы хорошо запомнили свою карту? – вопрошал Филадельфия зрителя из первого ряда. – Сейчас она внутри колоды, не правда ли? И вы, вероятно, полагаете, что она навсегда там погребена? Вы ошибаетесь. Незримый символ ее витает над нашими головами – он, мерцающий нездешним ореолом, призывает меня, указывает мне путь. Однако, опасаясь потерять ее – я вижу: вы правы, дорога к ней загромождена безумными тенями. Они мечутся, они хохочут, их ужимки омерзительны. Прочь! Не я, а мой металлический луч отыщет вашу карту. Швырните колоду к потолку! Зритель сильно взмахивал рукой, а Филадельфия, моментально выхватив рапиру, делал длинный выпад, устремляя сверкающее острие в центр облака карт, кружащихся в воздухе. Затем он резко отшагивал назад – вблизи отточенного конца узкого длинного клинка красовалась карта зрителя. Она была наколота на рапиру! Прочие карты, падая, оседали на пол. Какая зрелищная красота! Жаль, что другие карточные фокусы Филадельфии отстояли от этой шикарности неизмеримо далеко. Пожалуй, он и не возражал бы столь же эффектно использовать окружающее пространство еще раз, но он не был мастак придумывать оригинальные трюки, а рядом с ним не оказалось ценителя с тонким вкусом, который подсказал бы их ему. Зато невиданных карточных зрелищ можно было ожидать от исполнителя, великолепно умеющего мыслить по-своему, а сверх того человека начитанного и изобретательного – от Каттерфельто, чьи просветительские лекции-представления пользовались в Лондоне такой популярностью, что шли без перерывов четыре года кряду, с 1780 по 1784. Безусловно, можно было ожидать, тем более, что в своих афишах он недвусмысленно обещал показать публике «силу грома, молнии, землетрясения, ветра и огня». Кому же карты в руки, как не ему?! А взять его выход! Необыкновенный, ударный, сразу покорявший публику: в темноте притихшего зала ослепительно вспыхивал светящийся изломанный разряд, взвивались клубы дыма – и из них перед аудиторией возникал Каттерфельто. – Я не фокусник, я – философ, – обращался он к замершей аудитории. – Я изучил законы действия стихий, я познал принципы многих искусств, а именно: математического, оптического, магнетического, электрического, физического, химического, стеганографического (шифровального – А.К.), проекционно-технического, каптромантического (предсказания будущего по форме световых пятен, образующихся на полированной металлической пластинке, уложенной на дне стакана с водой – А.К), пневматического и гидравлического. Сегодня я расскажу вам о власти четырех элементов, раскрою секреты небесной механики, продемонстрирую работу вечного двигателя, созданного лично мною. Я покажу вам все. Эксперимент – это я! Увы… Из этих слов становилось очевидным, что афишные посулы относились вовсе не к иллюзионной эстетике и далеко не к фокусам с картами. Впечатление волшебности, произведенное фантастическим появлением Катгерфельто, довольно быстро испарялось, так как вскоре выяснялось, что размашистые фразы предваряли собой развлекательный показ исключительно технических новинок – хитрых опытов с магнитами, трюков с полупрозрачными зеркалами, демонстрационных действий «механических людей», будущих предшественников нынешних роботов. Катгерфельто проявил себя как умелый популяризатор, его слушали охотно, с удовольствием, впитывая новые научно-технические знания. Собственно говоря, такой стиль общения и обусловил четырехлетнюю протяженность гастролей. Что же касается карточных трюков, то Катгерфельто использовал их не по прямому назначению, а в прикладном аспекте – как средство для оживления лекции, как вынужденную, но необходимую развлекательную поддержку. Вот тут-то судьба-индейка одарила попупяризатора-просветигеля неожиданной улыбкой огромной яркости – казалось бы, вспомогательная роль, навязанная карточным чудесам, должна привести к демонстрационной бедности, даже к вымученности, но все случилось совершенно иначе: фокусно-карточная нагрузка обернулась мировым приоритетом! Благодаря изобретательской находчивости Катгерфельто раньше прочих волшебников принялся разоблачать шулерские проделки. Потрясающе интригующий демонстрационный прием! – Необходимо отличать карточных фокусников от карточных мошенников, – поучал Катгер-фельто. – Ни один карточный жулик, оказавшись в компании даже джентльменов, не станет представляться: «Добрый вечер, я – шулер. Да-да, самый настоящий. Кто не верит, пусть садится за стол. Кстати, не раскинуть ли нам партию?» – такого нет и быть не может в принципе. Зато карточный чародей никогда не станет скрывать себя – даже оказавшись в обществе не джентльменов. Наоборот: скорее всего он заявит о себе тотчас же. Или почти тотчас же. Потому что реклама – это его мотор. А вот технические приемы – да, у тех и других они удивительно похожи. Искусство, как известно, призвано отражать жизнь. Шулеров – в том числе. После этих слов Катгерфельто подробно разъяснял механику нескольких карточных правонарушений и, будучи по натуре экспериментатором, тут же ее демонстрировал. – Помещаю на колоду девятку червей, – произносил он. – Предположим, что по ходу игры мне нужно взять верхнюю карту. Если я не шулер, то я и беру именно девятку червей – вот, видите? Теперь я перевоплощаюсь в карточного жулика – не дай Бог, конечно, сыграть такую роль в жизни. Впрочем, чем черт не шутит… Однако, я продолжаю. И вновь тянусь к верхней карте. Окружающим кажется, будто я снимаю одну карту, но на самом деле я, как криминальный элемент, захватываю две – можете убедиться. А вышло совсем незаметно, правда? Оптический обман, господа. Ловкость рук, так сказать. Потому призываю: будьте осторожны, джентльмены, и не садитесь играть с кем попало. Вот так. А теперь вернемся к нашим машинам, производящим электричество… По-видимому, не стоит говорить о степени зрелищности каттерфельтовых разоблачений – она была минимальной. Вполне очевидно, что демонстратор почти не выходил из-за стола, уж конечно, не насыщал воздушного объема карточной игрой и явно не старался поразить публику эстетикой карточной пластики. Жаль. С его мозгами он мог бы изменить даже ход фокусно-карточной истории – если бы применил собственные афишные лозунги к карточной практике. Правда, то был человек, увлеченный натурфилософским, а не эстетическим познанием, стремящимся воплотить научно-технические новации в реальные действующие аппараты, требовать от него суперпрофессионализма в принципиально иной области, конечно, не следует. Тем более, что внимание к внешней визуальности должны выказывать представители отнюдь ненаучно-технического изобретательства, а совсем другого направления – престидижитации. Вот к ним и обратимся, к профессионалам ловкости рук – ведь среди них наверняка имелись великаны. А они, эти колоссы – что? Гиганты, разумеется, имелись. Ни один исследователь, перелиставший страницы истории пре-стидижитации даже мельком, не сможет пройти мимо «феномена Боско». Этот плотный, невысокого роста человек, весивший около 120 килограммов и оставивший после себя 12 детей (многие из которых избрали его стезю, оказавшись весьма неплохими, но все же не дотянувшими до его уровня фокусниками), этот неподражаемый мастер, после смерти которого в залы Европы ринулась лавина лже-Боско, и доныне заставляет относиться к себе с глубоким почтением, ибо его полуторачасовая программа» в которой почти не нашлось места иллюзионным механическим аппаратам, строилась на неслыханной технике рук. Сей феноменальный человек, итальянец по происхождению, имел полное имя Джованни Бар-толомео Боско (1793—1863) и обожал все черное. Боковые кулисы – черные. Задняя стенка – черная. Обтяжка сцены – черная. Концертный костюм – тоже черный. Мрачновато, но мелодия дьявольщины подчеркивалась специально: Боско и во внешности придерживался мефистофельского шарма – длинные усы в стороны, острая бородка клинышком. И на сцене он появлялся в адском сопровождении – при ударе грома и сверкании молнии. Первоклассный престидижитатор, он не только работал со щегольской сноровкой, но и не лишал себя удовольствия лишний раз явить престидижитаторский шик – напрочь отказывался от карманов и злился, когда сочувствующие поклонники советовали ему не терзать себя и вернуть карманы на место, презирал рукава и всегда обрезал их выше локтя. Так и выступал – с оголенными предплечьями и в гладком сюртуке. «Колоритная личность», – неизменно отзывались о нем искусствоведы, подразумевая его сценический облик. – Буря! Она может разгореться и среди карт! – с пафосом восклицал Боско, лихо производя тасовочные движения. – Взгляните, как бушует стихия, ворвавшаяся в колоду! Она сметает первоначальный порядок, принося с собой хаос – желанный, уравнивающий всех и вся хаос! Но гений восстает против стихии и укрощает ее. Вытащите, пожалуйста, любую карту. – Вот вы! Да-да, вы! – указывал он на кого-то из зрителей. – Во внутреннем кармане вашего сюртука лежат часы. Я провидец, и я знаю – они неисправны. На каком часе остановилась стрелка? Взгляните на циферблат. На цифре 6? Это поразительно – из колоды была извлечена также шестерка! Поднимите ее и покажите всем. Шестерка черного цвета, пиковая! О, черный цвет! Он олицетворяет искренность души и непрестанную самоотдачу, по нему узнается мастер, берущий в расчет только свое умение, а потому неподкупный и неодолимый! Мой любимый цвет! Дайте мне вашу карту. Я передам ее зрителю с часами. Возьмите, пожалуйста. – Если вы очень захотите, карта исчезнет в ваших руках – напрягитесь же! – обращался он к зрителю, стоя среди публики. – Желание всесильно! Оно управляет человеческими судьбами, оно может изменить лицо истории! И, конечно, лицо карты. Страсть, которая истекает из ваших пальцев, сейчас смоет, нет, уже смыла шестерку пик – следовательно, карта исчезла! Поверните ее – да, так и есть! Поздравляю вас, вы умеете сильно желать, ваша душа – подлинно романтическая. – Но куда же делась шестерка пик? – оглядывался Боско, озирая аудиторию, и вдруг, вперив огненный взгляд в одного и присутствующих, указывал на него пальцем. – Встаньте! Вытащите карту – она находится в вашем кармане. А-а, так-так… Когда же вы успели ее спрятать? Вы, вероятно, тоже маг? О, я узнаю собрата по искусству! Незаметно перенести в свой карман мою карту – разве это не волшебство? Несомненно, волшебство. Правда, особого рода – фокус, но какой! Сильнейший трюк, под-стать именно такому уникуму, как Бартоломее Боско – наблюдательному, ловкому, проворному, тонкому знатоку человеческой психологии, а потому – в меру наглому. Да, он создал запоминающийся и волнующий образ. Да, он работал на лезвии ножа, доверяя только быстродействию своих пальцев. Но зрелищные возможности, таящиеся в карточных манипуляциях, Боско раскрывал далеко не всегда и далеко не исчерпывающе. Судите сами. Конечно, зажатая в руке колода перемещалась вместе с ним – от стола к первому зрительскому ряду, а оттуда в глубину рядов, и казалось бы, можно было радоваться его чуть ли не стопроцентной динамике. Но… Вдумаемся. Что она, эта формальная динамика, эти сугубо механические переносы колоды, утонувшей в громадной ладони, что они значили для публики, если аудитория во все глаза смотрела на курсирующее по залу 120-килограммовое туловище артиста, внимала его взволнованным речам, направляла взоры туда, куда устремлялся его острый, как шпага, взгляд? Ответ очевиден – любая карточная престидижитация, выполненная им на ходу, во время движения, оставалась незамеченной, и эффект от трюка фактически отменял собою такое дополнительное качество, как зрелищность, низводил ее до столь обидного уровня, когда о ней можно заботиться, а можно и пренебречь, ибо престидижитаторские трюки Боско уже сами по себе обладали поистине убойной силой. Подведем черту. Обязательны два момента: взрывной трюк и действующий на воображение зрителей образ – этого, в первую очередь требовали иллюзионисты прошлого от самих себя, прежде чем выйти на суд публики. Тенденции верные, сомнений нет, не утратившие актуальности и сегодня, но как раз сегодня-то опираться только на них недостаточно.